сердцесаревич
двадцать лет бабе наруто обсуждает
друг мой, брат мой, кровинка, рана моей раны и избавление от неё.
нашёл любовь там, где не ждал быть ею.


помнишь, мы залезали на дерево и я всё шутила, что спрыгну сама или выволоку тебя, тысяча разных невыдающихся, несмешных концовок, punchlines, ты линия моей жизни, ручеёк, речь, язычник моего горла.

ты не хочешь мне смерти.
милый. милый. я не хочу тебе смерти тоже.

ты всегда говоришь в полушутку, ибо шутишь ты плохо и вторично, — знал сам с девятнадцати лет, — ты всегда говоришь в полушутку, что раз у твоего деда был альцгеймер, значит, решено: ты, конечно, заведёшь себе совершенно такой же. как со взбесившейся псиной. ты говоришь что тогда придёт время с этим покончить и под этим ты имеешь в виду себя.
смеётся зрительный зал. на сцене ты, подсолнуховые букеты и увядающий, опавший к твоим плечам свет. в сторонке я плачу как в любом другом зале ожидания на всей этой земле: сознательно, дико, тихо, — потому что я не хочу, чтобы ты когда-нибудь умирал.


помнишь, качели часов в девять. я смотрела на тебя по-февральски малодушно. то есть не смотрела вовсе.
луна. полнокровная такая прожилка неба; цвет городской, но сочный всё равно, густой, как предвесенняя земля. и вот смотрю я на неё, а ты на меня, светлый, вечерний морозец твоего взгляда, и когда ты весь отворачиваешься от меня, распрямляешься, самая жёсткая, жилистая на свете струнка, вот тогда я говорю с тобой. всё ещё малодушно, всё-таки припуганно — поджав заячьи лунные уши. ты помнишь. мы переживаем этот февраль, как можем.
настоящая храбрость будет позже. всё будет. последняя ночь в городе, где теперь я, как по привычке, капаю слезами на каждый порог, который мне нужно переступить без тебя.
я буду смотреть на тебя, распрямив позвонки, смотреть на твоё лицо, которое стало так навсегда просто вызвать из памяти. проще вменения, того единственного, самого страшного, не искупаемого жизнью.
всё хорошо, говорит твоя майская благодарность. я понимаю. у тебя в глазах что-то такое есть, когда ты шутишь, и я понимаю тебя.
не шутки будут держать тебя за локоть, когда, запоминая твой профиль против арбата, я скажу, что буду скучать даже по твоим безвкусным, безобидным акцентам.
бессердечный, навсегда потерянный профиль; на тебя смотрит моя нежность.



помнишь переглядки? перепрятки? перегонки? весёлое военное время, игрушки: потянись, отвернись, оборонись. каждую раскушенную, восторженную, изнеженную крупицу показываешь в зубах, как туземные флажки. не понимаешь, что именно показываешь: крупицу или всё-таки зубы.


чёрное платье, размолвка, весенняя влажная ночь. апрель вылезал из шкуры ошпаренным, бесноватым котом, был так зол на себя, на свою кровь, что топорщились все его ранки.
помнишь?


помнишь мою влажную противную смешную руку. твою влажную противную. чутка грустную, но только совсем немножко. влажную щёку, и никогда не буду ею скалиться: зевнул или пожалел, зевнул или может всё-таки..? руки, спасибо, спаси-ибо, вытянутое бессонницей, как рот — десятым за утро зевком. двадцать восьмым. и вот мысль, что даже зевать ты когда-нибудь будешь без меня. смешно и так безудержно страшно, церковный, невменяемый страх, с которым едешь в вагоне, стоишь на площади, драишь ладони и чувствуешь, что вот сейчас, вот-вот разорвёшься. в пух.
проиграла. помнишь?

четыре сна подряд, четыре сна подряд, четыре сна подряд, с тобой мне вообще ничего не страшно. понимаешь? даже себя не страшно. даже тебя. ночью я не могу уснуть, я думаю, что на той станции тебя больше никогда не будет, и ужас передавливает мои жилы, как тёплая рука, что сердцем ищет пульс.
на той станции.
на любой другой.


четыре сна подряд, просыпайся, красавица, бэлль, помнишь? чудовище, говоришь ты со своей лукавой смешливостью, пока морозко ждёт, что оба мы уснём навсегда, как пароходики, ударившиеся об лёд русской жизни. не доверяешь мне? говоришь. это ведь я чудовище. по-моему, я как-то самоуничижительно, неожиданно (декабрь), до болезности предсказуемо шучу, повторяю мать в своей и любой другой сказке: не ходи в дом к лешему, родная, он тебя оторочит. опорочит. обесчестит. ты смеёшься. ты смеёшься над глупейшими вещами, если они о тебе (июнь), и мы не идём к тебе домой, мы пойдём к тебе домой, но, как настоящая храбрость, всё случится позже, чем мы этого ждали.

в моей сказке. в другой сказке, ганц, ты в любой другой сказке, кроме моей. мужчина с охотного, помнишь? целовал мою руку, улыбался на выход, и я стояла, думала. думала: как увижу, как заплачу. как не перестану плакать в храме, в городе, никогда. а вот подошёл мужчина, сорвали погоны, я жду своего друга — лучшего, немецкого. где твой ганц? говорит. и целует руку, чтобы не ответить.





мой немецкий друг,
в растерянной словесной дрожи
я начинаю тысячи страниц, как жизнь,
с твоей любви.