сердцесаревич
двадцать лет бабе наруто обсуждает
послушай, у меня тогда был сон: сам себя изжил, изничтожил, смерть в руке приструнила смерть в горле — пережала случайно, перетрясла всю шею, а потом меня уже трясло, как омерзение — от благодати; благодарности.
стоишь на дороге, холодный, бодрый, будто ветер тебе лицо оттяпал, камень под ногой и под сердцем тоже камень. шевелится вокруг тебя жизнь, перекатывается, как продрогшая, злобно плачущая псина, и вот как бросится вдруг на тебя с огорчения, язык от скулежа ледяной и шершавый, и ты в ужасе, в невменяемой жалости отрываешься от неё.
как страшно было. как

после тебя осталось моё отсутствие. уехал грека через реку, над обрывом, а надрыва нету. всё покойно. всё хорошо.



два ребёночка, щекастые, тёпленькие. испуганные. свисаю с подоконника, загнанная в себя по самую глотку.
руку подаёт, глаза свищут по-звериному. съем, говорит, одного, а двоим вам помогу. честная сделка.
беру страшную эту, чистую руку, обнимаю, как могильный крест. спасибо. спасибо, говорю, честная сделка.
вскрываю шею.

я их любила, а ты не сберегла, — бумага в сбитом, кровянистом почерке, как драка в слезающей коже. кто виноват, когда всем больно. кто виноват, когда все мы любимы кем-то.








вот он переводит меня через дорогу, с десяток, кажется, дорог, просит каждую машину, чтоб пожалела меня. знает, смелеет, держит за руку. а я не очень добрая, друг мой, я очень пустая. твоей весточкой я живу весь вечер, какая-то ошалевшая сразу, живая — или, вернее, не живая, а присутствующая, сочувствующая. оборванная моя душонка, растяпа.
держится, значит, за мою ладонь, посмеивается, играет. а то ведь страшно, знаешь? когда с тобою рядом — глыба. сухое, глупое полено, обрубок человека.
послушай, это гиблое дело: я не сжимаю пальцы.

перепутала,
перетрясла.












обоих, пуся, не убережёшь: они хорошенькие слишком.