сердцесаревич
двадцать лет бабе наруто обсуждает
что сказать что сказать?
возможно что мне не нужно больше травить рану этой земли. или что я ничего не имею в виду когда дышу.
откуда во мне столько ужаса перед будущим?
откуда во мне столько ужаса перед жизнью без тебя?
послушай послушай. моя детская нервная болезнь. я просто очень хорошо знаю как жить с тобой, знаю как очень хорошо жить с тобой, путаница в голове и всём, что ниже головы, кости с предсмертной, остервенелой жалостью грызут потроха, я представляю, как умирает каждая клетка в моём теле, даже когда я думаю о тебе.
понимаешь понимаешь мне кажется что дома я никогда не буду потому что ты стал моим домом. с любимыми не расстаёмся но ведь ты есть только сейчас, и сейчас тебя со мной нет.
не ропщу не жду не плачу, от ужаса не плачут, только от тоски. тоскливое дрянное рубцеватое горло. and so you are terrible for all your worth; but terror is not distinctive, it is commonplace. дыши и терпи. когда не знаешь, как жить, дыши глубже.
стало лучше.
стало хуже.
стало хуже.
стало лучше. ты говоришь теми же интонациями, которыми я засыпаю под утро.
стало так дождливо и холодно, прошлым августом ты дышал под этим дождём.
помнишь, мы шли с ним в ногу по тверской, он, измываясь, хлестал мои щёки, как неверная улыбка, и ты был высокий и хороший, светлый мой маяк посреди шторма.

все, кого я знаю, когда-нибудь сгниют. ты сгниёшь, и я сгнию. и останется только земля. это не больно и не плохо; я просто хочу подольше держать тебя за руку.

тебе даётся часть мирового сердца, и ты хочешь умереть.
думаешь. думаешь. что это всё значит — быть кем-то другим. сколько это значит боли. простая, убедительная мысль: чтобы стать другим, нужно стать его болью. его последним домом. его пронзительной радостью. пережить заново всю его беспутную жизнь, страдать его протяжной бессонницей, любить тех, кого ты сам по малодушию никогда бы не полюбил. смотреть на солнце из-под козырька чужих рук, с другого угла, с одной и той же слепящей болью в сердце.
я пишу тебе письма каждый день. в моей голове твои слова, как трещинки на граммофонной пластинке, спутываются со словами тех, кого я ещё не знаю, и за эту полифонию мирового сострадания я заплатила своей жизнью без тебя.
вкушая, вкусих мало боли, и се аз умираю.

пожалуйста, не оставь меня доживать эту счастливую до тошноты, одинокую жизнь.

счастлив был только раз в жизни — под зонтиком.
будь со мной в ноябре. я обещаю прожить до зимы, я попытаюсь.
в этот раз всё было слишком быстро.