сердцесаревич
двадцать лет бабе наруто обсуждает
от мюнхена два часа езды, от вены два с половиной, от ноября — два месяца. чуть больше, может. а от июля ровнёхонько семь. я почему-то забываю, что в день прощанья мы виделись тоже, да и лето вообще стало так далеко, дальше, чем любой немецкий городишко.
год назад мой ноябрь был чуть страшней и лучше, чем сейчас. открываю ночами окна, потому что тихо становится так, будто не осталось в этом городе вовсе никого. same thing, да? хочется допоздна мельтешить под снегом, обморозить щёки, а потом вспоминаю, что итти-то некуда, и, например, биться подушками в кафе на третьяковке в этом декабре я уже не буду. нас не выгонят на мороз из закрывшейся библиотеки, не предложат сфотографировать и я не откажусь (может быть, в этом моё silver lining — глупой и грубой я тоже с тобой не буду). мы не станем греть рот о кружки с глинтвейном, ловить котят, рыскать по холоду до метро и смеяться, я не буду провожать тебя и не буду встречать. теперь твоя очередь, ты же знаешь? только не зевай, а то я опять подумаю, что ты плачешь. будет неудобно, как держаться за руки летом в такси при закрытых окнах. я очень жалею, что дала добро выкинуть твою куртку в аэропорте. почти так же сильно я жалею о всех других местах, где проще мне было струсить: в кино, в декабре, на качелях — на маяковке в принципе. «братья, братья, будем плакать вместе», — оно об этом тоже. ты никогда собой не станешь, если будешь бояться, если беречься будешь, то есть никого другого не признавать и не слушать. атом нужно поколебать, расщепить; полюбить кого-то больше себя — и остаться.